Сергей Шнуров: «А я могу быть где угодно»

Сергей Шнуров рассказал «Газете.Ru» о новом альбоме «Рыба», который его группа «Ленинград» недавно представила в Киеве, об эстрадных корнях коллектива и о том, что случилось с его современниками в рок-музыке.

В 1998 году вы впервые приехали в Москву с группой и давали в подпольном клубе пресс-конференцию по поводу выхода дебютного альбома «Пуля» и первого московского концерта «Ленинграда».

Да, это было отлично.

А сейчас мы с вами разговариваем накануне концерта в честь выхода альбома «Рыба» – есть разница в ощущениях между тогда и сейчас?

Есть момент привыкания к выходу на сцену перед большой аудиторией. И глупо говорить, что я выхожу на сцену каждый раз словно в первый раз. Я так говорить не буду. Есть момент привыкания – уже более или менее понятно, как обращаться с аудиторией, куда её тащить. Раньше всё это было так, словно идешь с двумя патронами на сильно укрепленный дот. Тогда это был героизм, а сейчас... спецзадание.

Вы как-то сказали «мы не играем для публики, мы играем исключительно для себя». Публика не важна?

Нет, почему? Просто любая нормальная группа играет для себя и должна нравиться себе – и только так может сделать хороший концерт для публики. Если бы нас не торкало и мы бы при этом выходили бы на сцену, это было бы извращение.

Карьера «Ленинграда» развивалась в 2000-е одновременно с расцветом так называемого «нового русского рока». Как по-вашему, что происходит с ним сейчас?

Ну у него, в общем, трагическая судьба, и причина тому в том, что русский рок оказался ужасно жанрово зажат. У Игги Попа есть песня «Passenger» – и вот есть ощущение, что сто процентов русского рока сделано на тех же самых аккордах, и кажется, что после нее для российской музыки больше ничего не существовало – ни глэма, ни новой волны, ни последующего взлета электроники. Обратите внимание на то, что происходит сейчас: как раз в наши дни происходит поворот в сторону новой волны. Нынешние молодые рокеры как раз дозрели до экспериментов с электронным, синтезаторным звучанием. Поется все на английском. Ну то есть мы сейчас продвинулись до того, что в мире происходило в 80-х.

Это отрадный процесс?

Да сложно сказать. Вот почему «Ленинград» такой? Потому что, кроме советской эстрады, у нас в корнях никакой музыки и не было, кроме разве что Аркадия Северного: он тоже для группы очень важный был исполнитель. И мы стараемся этих корней держаться. Надо просто не бояться быть русскими.

А нынешние молодые группы – они боятся?

Ну просто не очень понятно, кому, например, нужна российская группа, которая играет «новую волну», поет на английском и звучит точно так же, как группа из Франции или Голландии. Как их, неотличимых, различать? Интересны финские группы, у которых слышно, что они финны; шведы, у кого слышно что-то скандинавское. Тем же международным успехом «Ленинград» обязан тому, что этой своей русскости не боялся, а даже, наоборот, выпячивал.

Несколько лет назад вы, в очередной раз распустив «Ленинград», сказали – группу погубил постмодерн, въевшийся в кровь, ставший из приема сутью. «Москва», первая же песня на альбоме «Рыбы» обыгрывает навязший на зубах поп-хит Олега Газманова – и весь альбом, в общем, полон иронических замет о массовой культуре.

Вообще, «Ленинград» – постмодерновый коллектив, всегда был и остается, и было бы глупо собирать его заново и стараться уходить от этого родового пятна, заниматься чем-то отвлеченным, другим. Если все-таки хочется, то нужно поменять название, как было, например, с группой «Рубль». А «Ленинград» – он как был постмодерновым, так им и остался.

Как у постмодерновой группы складываются отношения с масскультом? Вы над ней непрерывно иронизируете и издеваетесь, при этом сами будучи ее частью. Принято считать, что любой интеллигент от масскульта страдает...

Ну мне внутри нее... отчасти смешно. Другое дело, я умею дистанцироваться – я могу посмотреть на свою фигуру и на группу «Ленинград» со стороны.

В принципе, любая песня, какая бы ни была – хоть бы группы Sepultura, – всё равно принадлежит массовой культуре. А если различать поп-сцену и альтернативу, то последняя вообще окажется даже более клишированной, чем попса, потому что у неё набор приемов меньше. То бишь, создавая группу, ты волей-неволей уже вступаешь на эту шаткую дорогу поп-культуры. А если тебе неинтересна поп-культура, то нужно писать симфонии.

С другой же стороны, а что еще так объединяет, как не поп-музыка? Вот, например, есть песня «Прованс» певицы Елки – это вообще гимн, наверное, поколения. Она объединяющая, близка и белоленточникам, и чернорубашечникам, она всем нравится. Потому что «уютное кафе с плетеной мебелью» – это близко любому человеку, и об этом, как ни странно, можно петь. И поэтому я к поп-культуре с огромным интересом отношусь, конечно.

Но мне кажется, что «Ленинград» в конце 90-х начинал как контркультурное явление, а к нынешнему моменту стал если не эстрадой, то ее заменителем.

Есть такой момент, что любая группа, начинающая как альтернативная, если она просуществует больше 10-12 лет, автоматически становится мейнстримом – если эта группа была успешной, конечно. Другого пути нет. Вот, например, Серж Танкян – сейчас это абсолютный мейнстрим, да и Metallica уже много лет не воспринимается как альтернатива. Они стали легендами и вошли в иконостас поп-культуры, а в иконостасе альтернатива невозможна. На нас это тоже распространяется.

Вам не странно быть в иконостасе?

Но я-то не там! Иконостас – он в сознании людей. А я могу быть где угодно – и там, и не там. А вот из сознания людей этот иконостас никто не выковыряет.

Но мы же зависим от того. как нас воспринимает социум? Особенно когда мы музыканты, и от этого зависит наша работа.

К счастью, у меня нет фейсбука, и поэтому нет неудобства. Мне далеко до обмена социальной энергией: я этим не живу, не питаюсь и не отдаю её.

Наверное, экономите много энергии?

Да! И не только. При такой короткой памяти, которой мы все стали обладать благодаря интернету, мы впали в странное состояние сознания – мы уже не помним, о чем мы писали или читали в интернете вчера, а то, о чем мы писали или читали месяц назад, вообще кажется нам загробной жизнью, причем чужой.

Когда рок-группа на сцене, в ней всегда есть две категории людей: музыканты, которые делают звук, и артисты, которые отвечают за коммуникацию с публикой и энергетику. В «Ленинграде» у вас какое амплуа?

Я бы так не делил. Концерт в этом смысле концерту рознь: иногда получается контакт с публикой, иногда нет, и хочется стать звуком или вовсе там «не быть». Но в группе «Ленинград», слава богу, нет никакой отрепетированности – все играют, общаются и двигаются инстинктивно как-то. И я в том числе.

Мне-то как раз всегда казалось, что вам ближе артистическое начало: показателем этого, мне кажется, может считаться ваша большая фильмография. Вы никогда не думали совсем уйти в кино? Или в театре сыграть, например?

На данном этапе (мне важна эта оговорка) мне важнее делать звук. Кино, кстати, довольно трудоемкий процесс – там невозможно просто взять и сделать круто с помощью какой-то фишки, ловкой придумки. А в музыке очень даже можно: придумывается ход – и готово. Бывают песни одного приема и целые альбомы одного приема. К тому же, когда я оказываюсь на площадке, я после каждого дубля думаю, что вот все то же самое можно было бы сделать лучше, быстрее и точнее. Ну и «вируса сцены», как и вируса кадра, у меня нет: не имел счастья переболеть, слава богу, своих хватает.

14 лет назад дебютный альбом «Пуля» сделал «Ленинграду» половину его первоначальной славы: он состоял из хитов, но при этом был цельной, единой работой. Полтора десятка лет спустя имеет ли смысл выпускать альбомы, «мыслить альбомно»? Ведь ту же «Рыбу» вы выложили для свободного скачивания.

Если бы я был начинающим поп-артистом, то ответ был бы «нет». Понятное дело, что сейчас работают песни, а альбом – это некий атавизм. Но у нас аудитория, честно говоря, не такая уж молодая, много моих ровесников, а я вот еще слушаю музыку альбомами, могу их воспринимать. А молодые люди, которым 20 лет, – думаю, они уже мыслят не альбомами, но и не отдельными песнями, а сборниками. На самом деле альбом никогда не работал как крупная форма (какой в литературе является роман): появление такого формата было впрямую связано с экономикой, которую диктовали аудионосители. Виниловые пластинки были по 40 минут не потому, что это оптимально для «цельного произведения», а потому, что раньше на винил только столько влезало. И ничего в этом сакраментального нет.

Но ведь и само назначение пластинок – оно поменялось. Раньше концерты помогали продавать альбомы, а сейчас пластинки помогают собирать публику на концерты.

Ой, нет, сейчас все стало в этом смысле очень странно. Вот есть феноменальные вещи – песни, которые выстреливают на том же YouTube, имеют бешеные миллионы просмотров, но люди на концерт не идут. Сейчас непонятно, что собирает людей на концерт. Конечно, собирают старые имена – герои тех времен, когда альбомы еще покупались, а не скачивались. И мы, кстати, тоже представители того мезозойского периода. На нас люди ходят, потому что мы – группа «Ленинград», потому что мы (громко, конечно, сказано, но это неважно) легенда. А что заставляет людей ходить или не ходить в других случаях, я даже не знаю.

Источник: gazeta.ru


Теги: Ленинград, Рыба, Сергей Шнуров, Шнур, интервью

blog comments powered by Disqus

Рецензии

Understated
1 августа 2013
Planta
18 июля 2013
Delta Machine
28 мая 2013
Mosquito
27 мая 2013
Wolf
5 мая 2013

Отчёты

Путеводитель по Open`er Festival
17 июля 2018
W.A.S.P. Фотоотчет
1 декабря 2017
Children of Bodom в Киеве
15 сентября 2017
Tommy Genesis: атаке брутальной девочки не смогли противодействовать
26 мая 2017
Сергей Михалок: Цирк аутсайдеров в акустике
24 мая 2017





Музыкантам
web support